Главная
Турнир поэтов
Турнир бардов
Конкурс художников
Жюри
Премии
Библиотека
Галерея 2017
Гости Фестиваля

МАРИНА ВИКТОРОВА
Таллинн, Эстония
 
 
ПОЭТ, ПЕРЕВОДЧИК
 
Родилась, живу и работаю в Таллине.
Закончила 1-ый Московский Медицинский Институт им. Сеченова. По специальности — врач-эпидемиолог.
Стихи начала писать уже в зрелом возрасте.
В настоящее время — член Объединения Русских Литераторов Эстонии, член Международного Союза Литераторов и Журналистов APIA.
Финалист нескольких лет международного поэтического турнира «Пушкин в Британии» (поэтическая и переводческая номинация).
«Золотая Арфа» в Турнире Переводчиков в 2012 году.
Обладательница специального приза «Песнь Песней» за лучшие стихи о любви на Фестивале «Арфа Давида» (2013, 2015).
Дипломант международной литературной премии «Золотое перо Руси – 2015» в переводческой номинации.
Публикация во французском журнале «Глаголъ» по итогам Чемпионата Балтии 2015 на портале stihi.lv.
Финалист Международного поэтического фестиваля «Эмигрантская лира – 2016» (поэтическая и переводческая номинации).
Стихи печатались в России, Англии, Израиле, Германии, Бельгии и во Франции.
 
СпасиБо
 
Знаешь, вечер тянется в сентябре,
словно в детстве сжёванный «буббль гум»,
в нём ни слова  правды о жизни нет,
вот сейчас пишу, а по-правде — лгу.                                        

Лгу про всё, про чудный осенний лес —
уж лет пять, как след мой в лесу простыл,
в одиночку — страшно, с подружкой — бес-
компромиссно взорваны все мосты.

Интересно знать, отчего так вдруг?
У судьбы всегда в мышеловке сыр.          
Я скажу тебе: всех моих подруг       
заменил давно повзрослевший сын.

Это — крест на розе моих ветров,   
это — гнев и милость в штормах норд-ост,             
но душа к душе, и к нутру нутро,
а любовь и боль — в пуповинный рост.   

Это — проэдиповво колдовство,
с каждым днём сильней пуповинный тяж,
вектор одиночества — статус-кво,
кладезь одиночества — камуфляж.

Сколько отпускала! Им несть числа,
городам его и дорогам…  Бо,   
пуповинный узел  добра и зла
разруби для мальчика моего.

Он уже вполне оперился сам,                     
он готов  крест несть из своих свобод,
раздувай, натягивай  паруса,
обо мне не спрашивай, я — не в счёт.
 
   
Девочка Мунка, пубертат
 
Субтилен верх, но силуэт налит.
Невинности сургуч — и взгляд, и поза,
лишь нежной кожи свет-электролит 
проводит тайну той метаморфозы, 
которая должна произойти,
но чувственности трепетная птица
ещё в пути. Пока  ещё в пути.         
Торчат по-детски острые ключицы,
чем дольше смотришь, тем тревожней взгляд,
тем напряжённей сомкнуты колени,
приходит мысль в который раз подряд,
что тень первична. Из зловещей тени 
незримой силой вытеснило в мир
испуганную девочку-подростка,
чья женственность — всего намёк, пунктир
в рождении портрета из наброска,
и только мотыльками бьётся страх
неведомой, но неизбежной доли
да скрытая мольба в её глазах,
да мир вокруг, настоянный на боли.
 
 
Разговор с облаком
                                          H.L.

Ну что тебе сказать?.. Я не пишу,
теснее дней шагреневая кожа,
для всех других я — дура, клоун, шут,
а впрочем, для тебя, должно быть, тоже.
Вернее, для тебя еще тогда…
Запнулась и, как следствие, не стала —
британских ливней мутная вода
меня схлестнула тотчас с пьедестала.
Я чуть не умерла. Не умерла,
Бог милостив — он двинул мне вполсилы.
Я мучилась, глупела, даже мстила,
но в параллелях все-таки была
с тобой. Пусть ты не знал… И остаюсь.
A ты ушёл навечно, хлопнув дверью,
и только ржёшь в небесной параллели,
когда за упокой души молюсь.
 
 
Моя Иудея
 
Есть в душе два полюса, два мира,   
и в одном из них сутул и снул,
слушая пастушескую лиру,            
пестует свою тоску Саул.

Долетают звуки издалече.
Если бы ему достало сил…
Но в окне густел февральский вечер,
и Саул лучину загасил.

Лишь луна сиделкой желтоокой,         
проникая сквозь проём окна,
освещала профиль одинокий                                    
да тоску Саула стерегла.

А в другом миру играло сусло,
зрели чувства, взращивался лавр,
струны лиры дерзко и искусно
юный пастырь всё перебирал,

и любовь утраивала силу —
на миру и смерть была красна — 
как растущим месяцем дразнила,
как манила счастьем новизна!

Ликовать бы впору, но взгрустнулось,            
от себя к себе — кругла Земля:                                 
не хватало профиля Саула
да сгущённой ночи февраля.
 
 
Не про рыб
 
Давным давно пора без лишних драм
и прочей инфантильной рефлексии,
спокойно осознать: любой Адам
скорей палач твой, нежели мессия.
Они — такие, Доноры ребра,
три «Д» формат их душ Другого ряда,
сначала — вроде ангелов добра,
а чуть копнёшь — того «Добра» не надо.
Пардон, но я, о женском, о своём  —
кому не интересно, отвалите! —
про то, как лето сдюжили вдвоем,
как осень пестроперую в зените
на пару, раздувая, стерегли
наперекор и стерлядям, и стервам,
пока не сбились с курса корабли
и не уплыли по попутным нервам.
Теперь их бесполезно возвращать,
распилены в Бермудах на иголки,
теперь их океан — бадья борща
с покрошенной в неё ботвой свеколки.
А ты — про рыб… Не комильфо — про рыб!
Хотя, смешно — про тонны неликвида,
про монитор озоновой дыры,
про непомерный груз Кариатиды.
О, как же непомерен этот груз!!
Реальный мир — реальные ловушки,
фунт лиха с желчной горечью на вкус
без виртуальной и хмельной отдушки.
А где-то — царство праздности и флуд,
и привкус, нет, не вечности, но мыла,
но там — жалеютплачутизовут,
а я однажды пожалеть забыла.
 
 
Холодному городу Клее
 
Умножались годы, люди, луны,
друг у друга в окнах отражаясь,
сколов крыш касался тонкорунный,
облачный уют небесной шали.

Так хотелось верить — потеплеет,
но сиял молочно-белой кожей
намертво остывший город Клее,
некогда на город мой похожий.